Пустая жизнь Дарьи
Снег уже не кусал, словно иглы, её голые ступни Дарья перестала их чувствовать. Только ледяной ветер хлестал лицо, царапал руки, тонкую шею, пробирался до самого сердца, будто бы пробираясь сквозь ночную сорочку. Седые волосы, слипшиеся от налипшего снега, висели тяжелыми сосульками. Завывала метель, срываясь в вой, металась, будто стая волков, и Дарья уже не помнила, куда идёт, кружась по своему псковскому двору. Остановилась, прижалась спиной к ледяному, донельзя обветренному забору, сложила руки на груди и затянула глухо, почти беззвучно:
Скорей бы уж помереть! Господи, забери меня! Помереть…
Сколько бы она и не взывала этой зимой, в ту ночь бы точно погибла: застыла бы насмерть, если бы не соседка Галина, что вышла проверить свою бурёнку, не начался ли отёл. Увидела в доме у Дарьи дверь открыта настежь, через щель желтый всполох света.
Дарья! Ты че? Ополоумела, что ли, в такую пургу по двору бродить?!
Но Дарья стояла неведома где во дворе, скрытая тенью от деревьев и заносами, жмурилась изо всех сил, и только повторяла, будто заклинило: «Помереть… помереть, Господи…»
Галина вылетела со двора, хлопнула калиткой, бросилась в сугробы, ноги по колено в снежной жиже.
Даша! Куда ты пропала, старуха? Дурёха, мать твою! Даша!
Но сил уже не оставалось даже возразить. Ивановна так по-деревенски её прозывали сползла по забору на снег и, кряхтя, склонила вымокшую, спутанную голову прямо на колени. Позор, стыд но всё равно. Текут слёзы по впалым, заострённым щекам не слёзы даже, а просто вода с ледяной изморозью. Кто-то подхватил её, пытался поднять: тело одеревенело, лопнула последняя струна.
Ах ты дура… Потерпи! крикнула Галина и поспешила за мужем. Вдвоём кое-как втащили Дарью в тёплую избу.
С той поры Дарья слегла. Утром явилась молодая фельдшер из районной амбулатории. В мятой шапке, щеки на морозе пунцовые.
Вам надо в больницу. Машину скорую вызвать?
Дарья грустно глядела на черные косы девушки, на юные щеки её, и только покачала головой:
Некуда мне ехать. Здесь и останусь. Не ходи ты зря, милая. Больше ничто не надо мне… Ступай с Богом.
Две недели лежала без движения. Для чего она вышла тогда, босиком, в ночь и метель? Все говорили: по старости, из-за слабоумия. Она сама видела в том нечто особенное будто судьба вывела за порог, манила. Наутро Дарья сидела на койке унылый свет лампочки на низких потолках хлипкого дома и тихо распускала вязанный шерстяной носок, узлы ловко раскручивались у неё в пальцах. Мысли были далеко, не здесь. Глаза окаменевшие, взгляд уперся в потемневший кут стены; страшная, странная улыбка и никому не понятное воспоминание.
В жизни её не случалось ничего хорошего с детства, с самого малолетства один труд, одна невыносимая, тупая нужда. И был только единственный огонь короткий, как искра, миг порыв любви.
Звали его Григорий.
Гриша Гришенька прошептали старые губы, улыбка стала бессмысленнее и шире.
То ли грёзы, то ли явь: будто она идёт в поле за тот пруд, где оканчивалась землевладельческая усадьба. Смотрит вдаль, ладонь у глаз, долго ждёт. Дожидается. Он же обещал прийти. Внутри ледяная встряска, страх, но и надежда. В мареве колосьев появляется мужская фигура, Дарья бросается навстречу, смеется счастливая, как в бреду: «Гриша! Гриша!»
С этими и заснула. Потом вдруг проснулась, посреди ночи, ворочается. Вьюга за окном, стекло дрожит. Стянула с себя покрывало, шарит руками по стенам, босая, ощущая только холод.
Я мигом, я только посмотреть
Выходит, и дверь сама захлопывается на морозе. Белая круговерть по всей округе. Руку тянет словно зовёт во тьму:
Гриша!.. разносится по ночи, но метель забирает голос.
Вышла на крыльцо, ледяные доски ударили в пятки, по дорожке к забору пробирается, всё ищет его среди снежной круговерти.
Гриша! Я здесь! Гриша!
Пришла к воротам, глянула, метнулась. А потом ступни отказались онемели, и тревога закралась. Побежала было вдоль забора, но ворота найти не смогла. Кружит по двору, застревает в сугробе, за дерево цепляется и всё без толку. Так Галина её и нашла.
Галина носила суп, хлопотала, топила печку, разговаривала тихо, по-доброму. Фельдшер молоденькая Мария делала перевязки, наносила мазь на почерневшие ноги, требовала, чтобы измеряла температуру. Дарья во всём слушалась, но оставшись одна, смотрела в потолок пустыми глазами. Слушала то лай собак с улицы, то как скребёт снег железными полозьями саней, то голоса школьников на морозе.
Сон всё чаще затмевал реальность. Дарья просыпалась не понимая, утро или вечер, ночь или рассвет. А печка потрескивает, снег капает с крыши. «Господи, когда ж я уйду? Скорей бы…» думала снова и снова.
С самого детства Дарья знала: её жизнь это крутой, неподъёмный овраг, заросший скользкой глиной и сухим кустарником, с которого только катиться вниз. Никто ладони не подаст, не удержит падения, не поможет подняться к свету. Так жили вокруг все и никто не молчал, не удивлялся. Она привыкла: жизнь бесконечное падение, и нужно лишь стиснуть зубы, чтобы не закричать на весь мир.
Весна выдалась злая, холодная, промозглая. Не радовала только ледяной ветёр, затяжные дожди, растопившие дороги до самой глины. Снег сошел в мае и под ним, казалось, всплыла чёрная кожа израненной земли. На берёзах не распускались листья, сады стояли голые, черные, словно обугленные. Дарья, подвязав голову мокрым платком, шла босая по ярославской улице от колодца. На коромысле вёдра качались, вода выплёскивалась на ноги. Мужики у забора курили махорку молчаливые, ссутуленные. Поглядывали но Дарья проходила мимо, не глядя, привыкла к серой, унылой слепоте жизни.
Дарья! оклик старой Аграфены выстрелил по улице. Беги к лавке! Кузьме скажи, чтобы отпустил ситцу для барышни, самого лучшего, с цветами! И гостей к ужину ждем не медли! Да и цветов нарви!
Молча поставила ведра. Рукой по фартуку грязь с лица стёрла. Пошла. Ей всего двадцать два а словно жизни не было: детдом, потом хозяйка, барыня-вдова взяла «за кусок хлеба». Тогда была худой, забитой, теперь выросла высокая, крепкая, всегда с опущенными глазами и загрубевшими руками. Работала от зари до зари, как машина. Дрова, коровы, глина для печи, стирка в ледяной проруби, прополка на солнцепёке. Ягоды ни одну нельзя: хозяйка пересчитывала, за утерю крапивой по рукам. Дарья терпела, губы кусала, чтоб не зареветь, стремилась быть хорошей, только бы не трогали. Девка не мечтала и о замужестве, не смеялась над парнями, никому не давала надежды, ни на что не надеялась.
Каждую субботу она топила баню: тяжеленные вёдра с водой, жара, пара так, что дух захватывало, терла колючей мочалкой дряблую спину барыни так, что потом у самой перед глазами всё плыло. Барыня ворчала, щипала за бока, называла «тягловой лошадкой», могла и плюнуть на пол, если что терпела и это.
Однажды, наблюдая, как Дарья с ловкостью вытянулась за зеркалом, барыня задумчиво буркнула:
Дашка, может, тебя замуж отдать? Хошь?
Как скажете, барыня, равнодушно ответила Дарья.
А не захочешь, так старой девой помрёшь! Ну и ладно: всё лучше, чем с детишками возиться. Для такой спины дюжина родится! Не то, что у моей Полленьки…
Замуж она не мечтала. Жила за глухой стеной усталости и не стремилась её пробить. Мужики и парни привыкли к её неприветливости: красоте, не предназначенной для них. «Дарья не для людей, Божья дура», высказывал старики конюх Филипп. Так бы и жила, не случись того июня, когда на поляне распустились ромашки.
В ту пору в усадьбе ждали гостей из Петербурга. Молодая барышня собиралась замуж, и ехал барин-невеста, а с ним щёголь Гриша, конюх из соседней волости. Дарью отправили по ромашки, и в склоне луга столкнулась она с ним: высокий, с хитрыми глазами, лукавой улыбкой, приглаженные на пробор светлые волосы.
Здорово, красавица, бросил он, улыбаясь нагло. Как звать-то?
Кто назвал тот и знает, буркнула Дарья, не глядя, и пошла мимо.
Но Гриша не отставал: стал все чаще оказываться на дворе, старался перекинуться словом но Дарья держалась холодно. Раз схватил за талию в амбаре, она так толкнула, что он влез на сено, от боли аж выругался. Но в глазах у него зажглось что-то незнакомое, не просто вожделение.
И что же Дарья? Не сказать, чтоб влюбилась, но несказанная тоска и что-то щемящее шевельнулось в душе. Она стала по утрам улыбаться, задерживала взгляд на рассветах. Хотела жить, смеяться вперемешку с молодым солнышком, ощущая зов к жизни, к свободе. Работу делала ещё быстрее, легче.
Гриша продолжал ухаживания без особого толка. Только как-то подарил ей на кухне украденный поцелуй, но взамен получил звонкую пощёчину. Она стала смелее, открытее улыбалась; он всё не сдавался, а вдруг однажды случилось событие, после которого жизнь у неё раскололась как лёд весной.
Мальчишку подловили на воровстве хлеба велели Грише выдрать. Дарья бросилась заступаться, готова была подставить руки под плеть, но тот оттолкнул. Тогда она подняла полено в защиту все застыли, но Гриша отнял кнут и прогнал конюха.
Пошёл! Я барыне сам скажу, кто прав!
Мальчик заплакал «Мамка у меня умерла… вчера» и Дарью словно порубило изнутри воспоминаниями. Она кинулась на свою кровать, зарылась в соломенный матрас, плакала в голос не сдерживая ничего: жалость к себе, бессилие, злость, тоску по несбывшемуся.
Гриша пришёл к ней ночью. Просто сел рядом, обнял дрожащее плечо. Дарья замерла, впитывала его тепло, слушала дыхание. Шепотом спросила:
А что там, за лесом, дальше?
Большой город… железная дорога… а дальше море да степи.
Дарья в жизни моря не видела, даже реку и ту боялась вплавь пересекать. Но сейчас захотелось туда, где нет грубых криков, нет побоев, где её никто не кличет «рабочей лошадью». Хотела стать человеком по-настоящему. Повернулась к Грише, взяла ладонями его лицо, впервые заглянула в глаза:
Увезёшь меня? Женишься?
Он смутился: да, нет, надо бы разжиться деньгами отказывался, оправдывался. Но в тот же вечер в Дарье что-то прорывалось: она сама потянулась, поцеловала, уговаривала всё равно, пусть хоть в огонь, лишь бы только не здесь…
С тех пор встречи были тайком: в сарае, в сенях, на лугу. Дарья расцвела, глаза загорелись, спина выпрямилась, на щеках заиграл румянец, даже улыбалась теперь смело. Казалось всё впереди.
Но счастье длилось недолго. Быстро сыграла свадьбу барышня, уехала с барином в Уфу, а с ними и Гриша. Да никто не предупредил. Дарья узнала только от кухарки: «Уехал твой, Дашка. Ищи теперь по свету»
С того дня она ждала. Выходила на дорогу, смотрела в белесую ленту просёлка и верила: вот-вот появится он. Неделями ничего не ела, только стояла у забора. Лицо исхудало, глаза запали и горели болезненным блеском. Барыня Агафья ругалась, по-всякому называла, Дарья только молча улыбалась. Верила Гриша не бросит.
Лето прошло, пришла осень серая, ненастная. Однажды, когда деревья стояли голые, Дарья вышла в огород и вдруг увидела: на горизонте стоит мужская фигура. Сердце ухнуло Гриша! Побежала, из последних сил кричит:
Подожди! Гриша!
Человек не услышал, ушёл за реку. Дарья добежала до берега, побоялась воды, встала на брёвнышко и долго смотрела, пока фигура не исчезла в утренней дымке.
Чего сидишь? окликнула соседка, подошла, тяжело дыша. Опомнись.
То Гриша был, не оборачиваясь ответила Дарья.
Какой Гриша? Он уж давно женат, у них детей полно Сам лежачий, больной давно уже.
Не ври прошептала Дарья, в голосе напряг, будто отдалённый звон урагана.
Да правда! настаивала соседка. Мой сын в Глазове видел его.
Нет, ты врёшь! Дарья захохотала, волосы развеваются, юбка задралась, как у ребёнка. Безумный, тяжёлый смех.
Юродивая, Христа ради попятилась соседка.
С того дня в деревне Дарью официально считали «блаженной»: никому не грубила, работала яростнее прежнего, а вечером садилась у крылечка и смотрела в лес, в ту сторону, где, ей казалось, шумело великое море. В глазах её застыла такая бездонная пустота, что и взрослые, и дети сторонились её.
Пока была ещё крепка, в самый разгар лета, надевала на пахнущее лугом тело белую рубаху, расчёсывала русые волосы и долго стояла в поле. За лесом знала: её ждёт счастье, которое Гриша обещал. Стояла не годами, веками.
Спрашивали кого ждёшь? Отвечала тихо, детским голосом:
Счастье своё. Оно там, за оврагом. Гриша приедет сегодня обещал.
Бедная, полоумная
Только ветер гудел в кронах, и река несла свои воды, и где-то за лесами шумело невиданное море, которому она верила всей душой.
Скрипнула дверь. Галина пришла затапливать печь. Дарья еле заметно шевельнула головой, глаза мутные.
Ну что, тебя совсем ноги не держат? спросила Галина.
Дарья что-то пробормотала, едва слышно.
Чего? Повтори!
помереть бы, всё бы легче стало Нет, он не придёт. Только помереть осталось Тихо ты, Галина присела рядом, приложила тёплую ладонь к её иссохшей руке. Жить надо. Печка прогреется вот увидишь, весна придёт уж по-настоящему. Всё у нас будет. А Гриша твой… может, и вспоминает.
Дарья слабо улыбнулась на мгновение в её взгляде мелькнуло что-то живое, человеческое. Сквозь мутную пелену проступила девушка с тонкой шеей, серьгами из рябины, по колено в ромашках. Словно бы и розовый рассвет прикоснулся к окну, разогнал холод вечера.
А потом снова ночь. Тяжёлый, затяжной сон. Будто идёт Дарья босиком по тёплой, распаренной земле, вокруг льют запах луга и речного ила. Солнце скользит по плечам, воздух пахнет молоком, дети резвятся у воды, дом белеет за изгородью. Она идёт всё дальше, всё легче и легче, смеётся звонко, десятилетней девочкой, сквозь разрывающийся ветер. Навстречу выходит Гриша молодой, с ромашкой за ухом, улыбается ей, тянет руки.
Дарья дотягивается и вдруг сердце сжимает радость такая сильная, что не удержать. Она бежит босая, ветреная, невесомая. Ветер больше не холодный, а тёплый, тёплый, неведомый с запахом мёда и новой жизни.
Наутро Галина нашла её мирно спящей, ладони сложены, улыбка едва тронула губы. За окном молодой май наконец начал разгонять серость. Где-то далеко, по ту сторону леса и всех чёрных оврагов, наконец-то шумело большое, сияющее море.
Дарья ушла из этой жизни с лёгкой улыбкой, будто во сне услышала давно ожидаемый голос, и с ним пришло её маленькое, спрятанное счастье.
