Окно палаты было широко открыто кто-то из сестер посчитал, что так нужно. Утро расплыло́сь в мареве, сквозняк гонял полуночную прохладу по углам, и занавески то ли дышали, то ли пытались уплыть в зелёный мир лип и берёз за стеклом. Всё вокруг было примерно, как всегда только небо почему-то оказалось розовым, а трава звучно потрескивала от прикосновений невидимых зверей.
Петку выкроили ночью, аппендицит сказала старшая сестра, и глаза у неё были, как два стакана молока. Говорили потом, что вот-вот не дотянули бы, сердце прыгало вверх тормашками на кровати. Но Пётр терпеливо притворялся ёжиком.
Уколов не боишься? спрашивала медсестра Валентина, выгоняя из шприца облако воздуха и улыбаясь так, словно на самом деле ловит во сне комаров.
Петя отворачивался к стене ему нельзя было вставать и думал, что у этих женщин всё напоказ: иглы, белые рубахи, странные глаза Пусть пугают кого другого.
Приволок его с улицы у подворотни зацепило. Он не был ни чей беспризорник просто ещё в детстве остался сиротой, а жил с мальчишками из интерната на окраине Днепра. Возились на базаре, меняли что-нибудь на гривны, кто-то даже шурудил по секрету через дырку в заборе. А тут животокрут.
Больше всего Петя жалел, что подставил Лёньку и Серёжку теперь в интернате будет гром и молния. Уже вчера Кирилловна, зам по воспитательной работе, пришла изображать беспокойство. Петя видел тревожную складку у неё между бровей или это просто морщинка приснилась? Он был одурманен после операции и вспоминал только её мягкое лицо и то, что она пахла ромашкой.
Лучше бы скрутило его на дворике там до медпункта рукой подать Но, видно, судьба решила иначе. Во сне ему казалось виноваты абрикосы. Ведь как бывает: пахнут как сладкий дым, даже подпорченные, а оказывается, в каждом косточка похожа на кость собаки. Вот и подавились разом, всей компанией.
Эх, храбрец! Как у тебя дела? пожилой доктор с клочковатыми, как у медведя, волосами проверил его живот.
Самое страшное позади, парень. Теперь не бойся, сказал он, будто бы по бумажке.
Я никогда не боялся, проговорил Петя, хотя слова запутались.
Отдыхай Только запомни: ни сладкого, ни гостинцев, понял? Потерпи вечером выпьешь кисель.
Петя лишь кивнул кому ему носить эти гостинцы? Все свои. В интернате теперь он изгнанник. Ломал он не раз руки и головы людям. А теперь что бояться шрама на животе? Вот посмешил бы
Детство у Пети было, как у сороки на чужих закраинах, между Сумами и Харьковом. Сначала дом грудничка, потом приют под Сумами, потом детдом в Полтаве, потом очередной никто не считал. Его детство вспоминает странные драки в шёпоте за манную кашу, за хлеб, за кнопки, за возможность смотреть в окно, которого толком и не было. Даже в брежневское время кухню разоряли начальники пусть и в снах, но тащили картошку мешками, а дети дрались за кухонные брызги.
Он рос хитрым. Тогда на его голове было больше шрамов, чем у старой берёзы на коре. Однажды приезжая парикмахерша так разрыдалась над его лысой макушкой, что даже клочок волосов остался в руке.
Петя чувствовал взрослые ледяные. Он не был ни милым щенком, ни весёлой Машенькой. За своё место в комнате бился грубо и ни разу не заплакал.
Смотри у меня, Воронов! Ещё только попробуй отправлю в изолятор, грозилась Ирина Кирилловна. Воронов потому что глаза как у ворона.
Петя не реагировал у него давно были свои законы. Только одна взрослая осталась в нём тёплым угольком. Вот присала она тогда имя не помнит, но глаза Голубые, как утренний туман, будто бы настоящая мама заблудилась в городе, превращённом в сон, и на секунду вспомнила о нём.
Когда Петя был совсем малыш ей на колени разрешали его брать. И шептать неясно, дрожащим голосом: Будь сильным, Петенька, кушай хорошо, береги себя. Очень трудно будет, но ты должен постараться. Хорошо?
Потом она пела песню, такую простую и бесхитростную, что кажется, даже снег начинал подтаивать.
Котеночек-коток, котя серый хвосток,
Баю-бай, баю-бай
Вот, когда боль вступала в дверь и всё вокруг становилось скользким, Петя мысленно напевал тогда казалось, что из рук этой женщины льётся мягкий свет.
А потом женщина исчезла, словно её и не было и осталась песня, детская память. Имя она своё унесла с собой. В снах Петя часто называл её мама, хотя понимал она, наверное, просто няня из другого города-сна.
Закуруживалась занавеска, и медсестра хлопнула окно так, что оно стало похоже на огромную открытую пасть. Петру стало скучно но ненадолго.
В палату закатилась каталка с худым мальчиком. Поперек неё зеленеющие от усталости лица, капельницы как стеклянные змеи. За суетой взрослых Петя толком ничего не видит только новый мальчик с чёрной челкой на лбу.
Возле него остались мужчина и медсестра. Сперва не разговаривали, словно оба забыли язык. Медсестра сказала:
Он спит позовёте, если что.
Хорошо, сдавленно кивнул мужчина.
Он сидел спиной к Петру, голова на коленях, будто растаял в этом сонном утре.
Петрова спина устала лежать, и он повернулся, скрипя койкой. Мужчина встрепенулся. Был он сер, как ветхий костюм, но взгляд у него был совсем не страшный.
Доброе утро, тихо сказал мужчина.
Здравствуйте, отозвался Петя.
Через минуту мужчина взял стул и сел ближе. Имени мальчика не назвал потом вдруг сказал:
Его Семён зовут, одиннадцать, а тебя?
Пётр, десять.
Спасибо тебе, Петь.
Петя не понял за что. В этот день в палате всё крутилось вокруг Семёна. Его кололи, ставили капельницы. Отец тихо сидел рядом, что-то иногда шептал сыну. Семён мотал руками, а глаза были закрыты будто он то ли спит, то ли слышит шуршание берёзы за окном.
Потом привели мать высокая, худая, с веснушками и глазами как дождь. В слезах, её держали под руки, садили к сыну. Петя старался не смотреть на неё.
Отца Семёна что-то вымучивало. Он спросил врача:
Переведите мальчика, пожалуйста, кивнул на Петю, волнуясь за жену.
Да, сегодня переведём, пообещал доктор и окинул Петра случайным взглядом.
Шов болит?
Немного, Петя не стал жаловаться.
Ночь пронеслась клочьями боли и тихого мрака. Петрову не кормили видимо, забыли, в снах всё часто не вовремя. Врачи утром сказали теперь вставать можно. Катетер уберут, можно переходить.
Петя захотел одеться, но вместо его шорт дали чужую больничную одежду. Он долго пытался натянуть штаны не по росту, за это время на него глядела девушка тётя Семёна.
Вижу, тяжело тебе. Помочь?
Нет, Петя мялся, но было неловко.
Девушка заверила, что за одеждой спросит, только пусть смотрит за Сёмой.
Когда она помогала подвернуть штанины, Петю затрясло. Он чуть не упал.
Вот чудак, рассмеялась она.
Меня Лиза зовут. Как ты держишься, герой?
Нормально, только в туалет хочу
В зеркале Петя был совершенно чужим мальчиком: синие круги, чёрные глаза. Прозвище своё вспомнил Ворон был он им вполне доволен, хотя на всякое имя во сне можно надевать другой смысл.
Вернувшись, он по-прежнему надеялся, что Семён выживет. Но все вокруг казались сонными, подавленными: Семён был тих, и никто не говорил прямо мальчик умирает.
Петя не удержался, спросил Лизу:
Он что, умирает?
Девушка вздрогнула.
Очень болен. Но чудеса бывают, правда? сказала она, мечтая.
Петя сел, глядя на худое лицо Семёна такой красивый, будто сонная девочка.
Вечером всё повторялось: отец Семёна, врачи, суета. Кто-то в палате пробормотал, что Петю никто не навестил за целый день.
Ты ведь из детдома? тихонько спросил отец Семёна.
Ага.
Может, в другую палату Просто Сёма тяжёлый.
Петя отказался здесь ему было спокойнее.
Так прошли четыре одинаковых дня во сне все дни почему-то одинаковы. Петя заболел, его перевели к старикам. Иногда возвращался посмотреть на Семёна. Никто не выгонял.
Теперь все: и отец Семёна Дмитрий Емельянович, и Лиза знали о Петре много. Однажды Дмитрий спросил, даёт ли Петя согласие на новую одежду она была Семёнова.
Если он не умрёт? с опаской спросил Петя.
Он умирает, почти прошептал Дмитрий. В семье это слово сказать не решались но во сне кто-то всегда говорит то, что остальные только чувствуют.
Это очень больно, умирать?
Быстрее, чем засыпать. Мы всё делаем, чтобы не было боли.
Петя запомнил это в сне все ответы хранятся в коробке под подушкой.
Иногда, когда оставался наедине с собой, Петя вдруг вдруг брал Семёна за руку и говорил ему тихо, будто видел, что тот слышит сквозь сон:
Не умирай Ты сильный, ты нужен своей маме, мне бы такую А если выживешь рубашку верну. Я аккуратно Только выживи, стань бодрей.
Дмитрий иногда слушал в коридоре эти разговоры и у него ком в горле вставал. Он не знал: для кого больнее для мальчика, для себя, или для жены Софьи, которая уже только плакала под портретом сына.
Когда Семён умер ночью, никого не было в палате. Петя с утра не увидел его. Новый мальчик перебирал на его кровати чужие вещи.
А где? кивнул Петя на пустую постель.
Наверное, ушёл, равнодушно ответил мальчик.
Петя помчался к посту медсестры найти её не смог, ворвался к врачам.
Где Семён? Его увезли?
Умер, Петя. Такое бывает, сдержанно сказал врач.
Петя растерялся и разозлился. За что, кому? Всем сразу: больнице, людям, этой весне. Пнул ногой ведро, разлил воду, закрылся в палате и поставил перед собой тишину.
А ночью ему приснился Семён сел на кровать, улыбнулся, как сестра в колыбельной, искал глазами окно. Петя боялся, что он выпадет во двор, поэтому бросился удержать.
Дай мне посидеть, не мешай, прошептал Семён, и стал рассказывать про море, про деда-генерала, про школу и кота. Всё было напутано, как в чужих разговорах. И Петя слушал, слушал
Потом вдруг не проснулся остался там. Но с того момента он начинал с Семёном мысленно разговаривать: о семье, о рыбе по четвергам, и о том, что мама чай разливает половником по утрам.
***
Когда Семён умер, Дмитрий выдохнул так, что стало лёгкое внутри чистое, как небо после ливня. Не оттого, что не любил сына он и жена его сожгли сердце дотла заботой. Просто теперь семья осталась без ребёнка. Жена молилась, день и ночь сидела у фотографии, свечи плавились, а жизнь постепенно отступала.
А Петра не отпускала память. Всё стягивалась к тому, чтобы узнать, не согласится ли жена на усыновление мальчика. Но Софья держалась за фотографию, как за спасательный круг. Говорить о Петре с ней было странно и страшно.
Дмитрий о своих мыслях рассказал сестре Лизе и тестю поддержали. В органы опеки он тоже заглянул ему выдали список бумаг и мягкие улыбки.
Первую встречу с Петей организовала опека. В детдоме сидели тихо, даже Татьяна Савельева, психолог, была рядом, но не вмешивалась. Петя был очень напряжён, молчал, держал руки так крепко, что костяшки побелели. Но в доме у Дмитрия, когда собрались пить чай, Петя боялся дышать чужая посуда, уютная кухня, слишком красиво.
Всё шло тихо, пока Софья не предложила показать ему комнату Семёна. Тогда Петя словно расцвёл, глядел на портрет друга тот улыбался так, будто всё объяснил про смерть и про дружбу.
Вот он! Семка. А здесь, на фотографии, он даже толще, умилился Петя.
Софья тихо присела рядом, показала альбом. Петя листал его, комментировал вслух каждое фото. Как мальчишка впервые видит море:
Море! Он рассказывал, что вы на море ездили!
Говорил? удивилась Софья. Но он в конце говорить не мог.
А мне говорил упрямо прошептал Петя.
Софья вдруг нежно обняла его. Петя застыл, не привык к таким объятиям это было почти как в сонном детстве, когда его качала мама. И тогда, впервые за все годы, Петя неожиданно расплакался.
Петенька, ты плачешь? Ну, не плачь, я тоже Мы примем тебя не вместо Семёна, а просто как друга. Ты должен быть сильным, слышишь? утирала Софья ему слёзы.
Петя сник в её руках, и всё внутри размягчилось, как талая вода.
Окно комнаты было открыто сквозняк выдувал тюль в чужие города, листья казались звёздами. На портрете улыбался Семён чуть грустно, но по-семейному. Петя тихо спросил:
А Вы знаете Котеночек-коток? Мне бы послушать
Хочешь выучу, тихо пообещала Софья.
Больше Петя ничего не мог попросить ведь попросить во сне всё равно незначительно: как только сны заканчиваются, всё иначе, и только музыка, да колыбельная, и окно нараспашку.
