Петя. Рассказ
Больничное окно было приоткрыто настежь. С раннего утра его распахнула санитарка, чтобы впустить свежий московский воздух. В комнате ходили легкие сквозняки, едва шелестели голубые занавески, зеленые ветки липы за окном переливались июньским светом, и до настоящей жары было еще далеко.
Петру удалили аппендикс. Врачи говорили, мол, случай был тяжелый, едва успели но Петя ничуть не боялся.
Не страшно? с улыбкой спросила Мария Ивановна, медсестра, выжимая остатки воздуха из шприца.
Петя только молча повернулся на бок вставать пока не разрешали.
Ну пугают еще и уколами
В больницу его привезли с Замоскворечья. Там его и скрутило. Нет, он не бродяга, но и семьи у него нет вырос в детдоме. С пацанами возвращались с Даниловского рынка, подрабатывали грузчиками, неофициально, конечно, и вдруг резкая боль.
Жалел Петя только об одном: подставил Витьку с Сашкой-малым. Теперь, верно, в детдоме переполох на весь дом. Вчера, после операции, приходила Людмила Николаевна, замдиректора заботу изображала. Петя ещё под действием наркоза помнил её встревоженное лицо, но что говорила не помнил.
Почему его не скрутило прямо на территории детдома? До корпуса оставалось рукой подать Но не повезло.
Винил он во всем курагу. На рынке отдались им ящик кураги почти вся мягкая, сочная, сладкая Вот и наелись мальчишки. Пережрал, короче.
Ну что, герой, как шов? пожилой доктор с густыми, по-русски курчавыми, руками склонился к нему. Всё позади, Петя. Больше ничего не бойся.
Я и не боялся, выдавил Петя.
Да я вижу. Настоящий молодец. Но пока никакой еды! Передачки даже не принимай. Потерпи день-другой, вечером киселя дадим.
Петя кивал скорее из приличия. Он знал никто ему угощения не принесет. В detдоме на него сейчас все злятся: за самовольную отлучку, за подставу с воспитателями. На рынок все ходили через дырку в заборе, и только Пете суждено было свалиться на обратном пути.
Но насчёт смелости доктор был прав: Петя был смелым жизнь вынудила. Мать его оставила в доме малютки, случайный ребенок, денег на аборт не хватило, вот и отдали Петя о родителях рассуждал по-взрослому, спокойно, как и многие детдомовские дети.
На мать зла не держал. Даже наоборот спасибо, что родила. Пусть и не взяла к сердцу.
Сначала дом малютки в Калуге, потом детский дом под Переславлем, затем ближе к Рязани. Сколько себя помнил выживал.
Вспоминались драки в общей столовой. Вроде бы годы были мирные, но кухарки и завхозы выносили продукты мешками, а дрались за все: за ступеньку в умывалке, за ложку, за место у батареи зимой. Петя с детства был крепким силой пробивался. Кости ломали не раз. Как-то раз модная парикмахерша, обривая их всех налысо, чуть не заплакала при виде его головы, вся в рубцах и шрамах.
Но Петя никогда не ревел. В детстве не плакал и не собирался теперь. А тут пугают уколами да рубцом на животе Только смешно.
Взрослых он воспринимал холодно и настороженно. Он не был тем малышом, которого все привыкли жалеть угрюмый, прямолинейный, язвительный.
Смотри у меня, Воробьёв! Еще что-нибудь в изолятор отправлю! часто грозила Людмила Николаевна.
Петя не перечил, но и слушаться по-детски давно разучился. В детдоме у него свои правила.
Был только один взрослый, о ком он думал часто. Имя её забыл. Кажется, Ольга Матвеевна приходила работать няней, когда Петя был маленьким, в доме под Калугой. Помнил её синие глаза, добрые руки, запах парного молока, когда садилась с ним на лавку и шептала на ухо:
Ты держись, Петенька. Ешь кашу, слушайся. Тебе ещё тяжко будет, но справишься. Обещай?
И пела колыбельную простую русскую песенку:
Баю-баюшки-баю, не ложися на краю
Петя, уже большой и взрослый, нет-нет, да вспоминал этот напев, когда было особо тяжко. Закрывал глаза, мысленно слушал и делалось легче.
Потом Ольга Матвеевна исчезла из его жизни. Осталась только песня да тепло памяти. Ведь больше никто не баюкал, не целовал, не жалел. Имя не запомнил просто «мама», в мыслях.
Врач ушёл. Медсестра затворила окно, поправила простыни напротив. Петя обрадовался лежать одному скучно.
Вдруг в палату вкатили каталку, за ней суетились врачи, белые халаты мелькали, как призраки. Петя увидел худую фигурку мальчика весь бледный, остроносый, с капельницей, которая висела гроздью над головой.
В палате остались медсестра и мужчина, пристроившийся у изголовья мальчика. Разговоров почти не было.
Он будет спать, объяснила медсестра.
Спасибо, если что позовите, тихо ответил мужчина.
Ни мальчик, ни Петя на разговор не шли. Мужчина сидел спиной, угрюмо, в пиджаке под белым халатом, будто боялся пошевелиться.
Петя заскучал на спине перевернулся. Койка скрипнула. Мужчина обернулся, темные круги под глазами, но взгляд задумчивый, добрый.
Привет, устало шепнул он. Тебе что делали?
Аппендикс Вырезали.
Держись. Молодец. Встаёшь?
Нет, еще нельзя.
Может, чего хочешь? Поесть, попить?
Мне ничего нельзя.
Петя кивнул на мальчика:
А ему что?
Семен, хрипло улыбнулся мужчина. Ему одиннадцать. Другие болезни.
Я Петя, мне десять.
Держись, Петя, глухо сказал мужчина.
С утра вокруг Семена все крутились: капельницы, визиты врача, запретная немота. Мать приехала к обеду высокая женщина с прямыми осанкой и горбинкой на носу. Глаза красные, как после ливня, губы дрожат. Усадили возле мальчика, она гладила его руку, что-то шептала.
Его переведём? волнуясь, спросил мужчина, показывая на Петю.
Сейчас, переведём, замялся доктор.
Петя от усталости ночи толком не спал, катетер мешал, болело. Даже кисель не принесли.
Можешь сегодня подняться. В соседнюю палату, скомандовал врач. Не геройствуй, если плохо.
Медсестра долго не шла. Родственница Семена, светловолосая девушка, осталась сторожить племянника. Петя стеснялся просить ее позвать, когда медсестра начала возиться с катетером.
Кому ты нужен? Быстрей давай, огрызнулась медсестра.
Петя оделся в больничные штаны, все велико. Девушка тихо подошла, аккуратно подвернула штанины, Петя побледнел.
Съел бы чего, тихо заметила девушка. Я Лиза.
Петя глухо сказал мальчишка. Маме со мной не надо быть.
У тебя нет мамы?
Нет. Папы тоже, не хотел он жаловаться.
Петя дошёл до туалета, в зеркале увидел знакомые черные глаза. Про себя повторил: «Воробьев», так звали его в детдоме за чёрные, как вороново перо, глаза.
Когда Лиза принесла ему кисель, санитарка фыркнула: «Живой, вон, в столовую сам пусть идёт». Лиза заступилась: «Ему ещё рано».
Петя заскучал, начал ходить по палате. Семен лежал неподвижно, как фарфоровая кукла кудрявый, красивый, мамины черты. Казался чуждым всему миру в своей тишине. Петю одолело странное чувство: почему этот мальчик лежит умирает, когда у него есть и родители, и родня?
Не повезло ему
Вечером снова суета. Отец Семена Дмитрий Егорович подошёл к Пете с одеждой.
Вот тебе смена, Семён бы не был против.
А если он ещё выживет?
Дмитрий опустил глаза, побеждённо выдохнул:
Нет, Петя. Ему не выжить. Всё, что можно, мы сделали.
Больно умирать? Петя посмотрел искренне, жалостливо.
Нет. Для этого врачи нужны. Быстрее, чем уснуть, попытался утешить Дмитрий.
Он ведь ещё двигается.
Может, слышит нас, но наверняка никто не знает.
Когда поздно вечером Дмитрий едва вышел из палаты, Петя остался с Семёном и шептал, держа его ладонь:
А я не знаю, где моя мама. Не обижаюсь. Приехала бы простил бы. Не веришь? А ты держись, Семён. Выживи. Мамка твоя убьется горем, отец тоже. Я тебе рубашку верну, обещаю. Ты только постарайся, как можешь
Дмитрий с порога услышал эти слова ком в горле встал.
Он меня слышит, правда. Руку мне пожал, клянусь.
Верю, Петя, с трудом выговорил взрослый.
Семён умер ночью. Петя и не заметил. С утра, проснувшись, побежал искать его, комнату уже заняли, вызвал санитарку, врачу задал вопрос:
Семён где?
Умер, Петя. Так бывает, только развёл руками врач.
Петю обуяла безмерная злость. Выбежал в коридор, пнул ведро с водой. Все ругались, а ему было всё равно больница полная врачей, а помочь Семёну не смогли! Почему Семён, почти всё время молчавший, стал ему другом? Потому что Петя поделился с ним всей своей жизнью: и о матери, и о няне, и о драках.
Однажды ночью, под шум дождя, Петя во сне увидел друга: Семён сел на кровать, улыбнулся.
Петь, не трогай меня дай посидеть, попросил тот девочкин голоском.
Петя присел рядом и тихо запел «Баю-баюшки-баю». С тех пор разговоры с Семёном стали для Пети спасением. Мечтал о семье, как мальчики в кино: море, генерал-дедушка, школа, мама по утрам Всё фантазировал, как устроен семейный быт.
Вскоре Дмитрий, похоронив сына, стал часто думать о Пете. Не время говорить Софье об усыновлении: после потери сына она ходит храмами, портрет Семёна в цветах, восьмилетней беременности у неё больше не будет.
А Петя сирота, без матери и отца навсегда.
Он был другой грубоватый, резкий, неандеграундный но у мальчишки было светлое нутро.
Соня, ты не переживай, сказал Дмитрий жене вечерком, Петю выписали.
Не говори о мальчике. Я не готова.
Дмитрий молчал, но не удержался поехал в детдом. Встречи не дали: директора подозрительно косясь на незнакомца, вопросы один за другим.
Это не остановило его. Позвонил однокласснице Тане Сорокиной она теперь специалист по психологической поддержке замещающих семей. Через неё выяснил всё о Пете, сказал, что без согласия Софьи и самого мальчика не двинется с места.
В опеке Дмитрия встретили внимательно. Обещали помочь.
Про свою решимость рассказал Лизе сестре жены и теще. Лиза обрадовалась, пообещала с Соней поговорить.
Софья каждого разговора о Петре боялась.
Он Семена не заменит плакала она. Как вы не поймёте?
Никто не заменит. Но он ведь настоящий. Друг Семёна. Ты бы слышала, как поддерживал он и Семёна, и меня. Это не объяснить, Соня. Просто познакомься с ним.
Только не дави
Первая уступка.
Первая встреча в детдоме: Петя пришёл зажатый, не смотрел в глаза, рука в кулаке, будто готов защищаться.
Таня ненавязчиво рядом. Дмитрий начал разговаривать просто так про еду, книги, погоду, чтобы снять напряжение.
Эх, не такой уж смелый, в машине пожаловался Дмитрий.
Ошибаешься, ответила Таня. Он мечтает стать сыном. Но смертельно боится не подойти, не понравиться.
Когда Петю пригласили на выходные приехать в гости, он сидел на кухне скованный, пальцы мокрые, взгляд вниз, до еды не дотронулся.
Почему-то особенно боялся Софьи. Когда у Дмитрия упала ложка, Петя от испуга вырвал:
Кабздец.
Кабздец так кабздец! громко рассмеялся Дмитрий, разряжая ситуацию. Петя, давай, угощайся картошкой.
Петя неловко положил кусочек в рот, но так и не смог проглотить слишком жёстко давила новая атмосфера.
А не хочешь Семёну комнату показать, вдруг сказала Софья.
Глаза Пети заблестели. В комнате на большом портрете живой Семён не тот больничный мальчик, а радостный, немного смешливый. Петя навострился:
Привет, Семка! Ты здесь потолще был.
Софья не стала поправлять: да, это фото еще до болезни. Предложила посмотреть альбом. Села рядом. Петя листал страницы: смеялся, расспрашивал, интересовался каждой деталью.
О, море! А он рассказывал, что ездили, радостно воскликнул Петя.
Говорил? удивилась Софья.
Да, только мне, серьезно подтвердил Петя.
Софья затихла, впервые ощутив спокойствие рядом с чужим мальчиком. Может, и правда, вместе с ним легче принять потерю.
Петя, если бы мы захотели тебя усыновить ты согласился бы?
Петя замялся.
Я не знаю Семён был хороший, а я другой. Не умею
Софья вдруг крепко обняла его впервые за годы.
Мы тебя как друга примем. Не вместо Семёна. Просто рядом.
Петя поначалу напрягся. Тепло чужого человека пугало не прикасался к нему и не прикасался никто давно. Но в этот момент захотелось уткнуться в плечо, забыться Он продолжал листать альбом а слёзы уже катились по щекам.
Петя, ты плачешь? Ну и правильно Ты мужик, но и тебе можно.
Петя молча всхлипывал, впервые разрешая себе быть слабым. Сквозь слезы спросил:
А вы не знаете «Баю-баюшки-баю»? Мама пела
Поищу слова. Хочешь, выучу?
Петя кивнул. Больше ему ничего не надо.
Окно открыто. За ним шумят листья, а с портрета улыбается Семён друг, который был, и которого не забыть.