Дневник, 14 января, среда
Иногда жизнь подбрасывает такие испытания, что только силой духа и выдержкой можно пройти сквозь них. Вот так и сегодня: возвращался я домой после смены на заводе во Львове, когда мороз был под сорок, может, и больше Всё проклинал и ночную вахту, и себя, что забыл термос с горячим чаем на столе. Три километра ещё топать до родной Михайловки, а каждый шаг по льду отдаётся в костях.
Шёл знакомой тропой, спешил домой через вонючий пустырь, мимо старого кирпичного завода. Этот угол всегда навеет тоску, особенно в такую стужу. Но вдруг слышу: чуть слышный, жалобный писк то ли ветер занёс, то ли мерещится Остановился, слушаю тишина. Стояла такая, что, казалось, даже ёлки шуметь перестали. Только я снова двинулся, как звук повторился глухо, дрожащим голосочком.
Да что же это делается, пробормотал я, сворачивая во мрак, где стоял покосившийся вагончик.
Подхожу а у старого бытового вагончика, уже основательно занесённого снегом, вижу: собачонка лежит в яме, вырытой нынче, укрыла собой двоих щенков. Саму трясёт так, что сердце разрывается, морда вся испуганная, глаза просят не себе, детворе помоги.
Я присел на корточки, смотрю на неё, а внутри всё леденеет. Худая до костей, шерсть ягнятами повисла, глаза тусклые когда-то жила у людей. Вижу, не первый день тут спасается, ямку себе углубила, щенков прижимает пытается уберечь своих малышей. Как она сюда попала, сколько терпела, одному Богу известно.
Протянул к ней руку она понюхала, не укусила, не оскалилась, только простонала тихо будто просит: «Только не бросай нас».
Ну что ж тебя, родная, так судьба поколотила, сказал я ей, проводя рукой по голове. Кто же тебя сюда оставил, горе моё лихое?
Рядом снег смятый, видно, сколь дней она всё роет да греет в мороз детишек своим измождённым телом, чужакой не дала им замёрзнуть терпел, ждала, что кто-то придёт, увидит и спасёт.
Повязал я пуховик на одного щенка, второго под него сунул. Те пищат значит, оживут, не всё потеряно. А собака смотрит глазищи полны тревоги и надежды.
А ты как, мамочка? спрашиваю. Её отклика зову Лика. Словно поняв, поднялась с трудом, шагнула навстречу Шаг как просьба, как передача права жизни.
Пойдём домой, Лика, говорю. Скоро будет тепло.
Дальше испытание было: щенки у меня под курткой пищат, Лика плетётся рядом в хохолке, ноги уже еле держат. Каждые сто метров жду её, глажу, приговариваю: «Держись, малая, потерпи чуть-чуть».
Дошли до двора у самого крыльца она упала в снег и замерла. Понял я: все силы бросила на спасение детей, а теперь и нет нужды больше сражаться.
Вставай, Лика, скомандовал я и подхватил её на руки.
Внёс в дом, она мне так благодарно посмотрела в глаза Сердце защемило: «Ты теперь Лика, а малыши с именами ещё разберёмся».
Три дня в работе не был солгал, что заболел. Сердце моё у этой собачьей семьи было.
Лика не ела вовсе, только тёплое молоко согревала. Я приносил ей ложку еды каждый час, уговаривал, как собственного ребёнка, всё повторял: «Съешь чуть-чуть ради них ешь». И слушалась она, потому что доверие ко мне появилось.
Настал четвёртый день Лика сама подошла, поела из миски, не многое, но сама. А щенки закричали, по-настоящему голодные, впервые.
Было радостно, будто сам младенцев выходил. Назвал я их: один стал Толик рослый и заводной, второй Федя, потише и умнее всех. Растут оба на глазах, прямо как на дрожжах.
Соседи поначалу посматривали на меня, словно на чудака:
Ты вообще нормальный, Григорьев? Три собаки! Твои же расходы вырастут!
А я только отмалчивался. Не каждому ведь объяснишь: эти собаки поддержали меня в тяжёлое время одиночества. После смерти жены дом был пуст, чужой и тихий. Теперь же веселый лай и радость.
Лика оказалась умнейшей: с полуслова понимает, чувствует настроение, утром гонит на автобус, вечером ждёт. Смотрит в глаза так, будто шепчет: «Слышишь, спасибо за жизнь».
Да брось ты, милая, пытаюсь отмахнуться, а самому, бывает, и слёзы подступят
Щенки так большие уже! бегают по двору, шкодят, валенки тырят, шалят.
Летом брат мой из Киева приехал:
Гриша, чего мучаешься, раздай хотя бы одного! Того и гляди, в долги залезешь!
И только я молчу, а потом будто ненароком:
Ты бы мать от детей отделил?
Тот ничего не ответил. Всё понял.
Осенью случай был работал у сарая, слышу: Лика заливается тревожным лаем. Вышел у калитки богатый мужик и мальчонка.
Что вам нужно? спрашиваю.
Вот сын говорит, собака наша, зимой пропала
Лика к ногам прильнула, дрожит не от холода. Уже всё ясно забросили они её, щенятами обременить не захотели.
Снежка, это ты? зовёт парнишка.
А Лика только жмётся ко мне, ни шага. Что уж тут обсуждать.
Не ваша теперь она, твёрдо сказал я. У нас она Лика.
Да вы что! Мы принесём бумаги! мужчина разошёлся.
Зачем мне ваши бумаги? отвечаю. На собаку, которую выбросили, когда она без помощи осталась?
Покраснели оба, развернулись да ушли.
Осталась Лика со мной, лижет руки, приводит своих мальчиков Те уже здоровыми псами стали, сели рядышком. А я посмотрел и понял: мы теперь настоящая семья.
И в тот миг подумал: спасая их от холода и смерти, я сам спасся от пустоты, тоски и одиночества. Теперь утро встречает весёлым лаем и запахом хлеба, вечером засыпаем в уюте и покое.
Порой, глядя на спящих у ног Лику, Толика и Федю, думаю: хорошо, что не прошёл мимо тем зимним вечером под Львовом. Иногда, чтобы обрести смысл и тепло, нужно просто остановиться и откликнуться на чужую беду. Спасаешь кого-то, а в итоге находишь спасение себе.
